Существующий взгляд на мировую сферу технологий слишком узок. При обсуждении этой темы прогресс (особенно в области искусственного интеллекта) часто представляется как игра с нулевой суммой между США и Китаем. Но если уделять чрезмерное внимание борьбе этих двух стран за превосходство в технологических областях — от базовых моделей ИИ и электромобилей до биотехнологий и возобновляемых источников энергии, — то можно упустить из виду важные модели инноваций в других странах.
Для того чтобы обратить внимание на другие страны, есть более веские причины, чем простое стремление к равенству, демократии и инклюзивности в сфере технологий. Альтернативные подходы могут расширить наши знания о том, как может выглядеть технологический прогресс, и показать, как его усовершенствовать.
Игнорирование других стран означает игнорирование других подходов. Было бы полезно представить конкуренцию в сфере технологий как соперничество между различными системами, а не странами. Во время холодной войны глобальная конкуренция представлялась как противостояние капитализма и коммунизма, что позволяло наблюдателям анализировать относительные преимущества разных подходов. При обсуждении инноваций в наши дни этот системный аспект отсутствует, и речь идет исключительно о конкуренции между двумя основными антагонистами как между двумя племенами.
Некоторые отмечают противоположные модели: ориентированную на рынок и управляемую государством. Но это различие не относится к технологическим отраслям этих стран-конкурентов. Роль централизованного планирования в Китае часто преувеличивается. Компании Alibaba, Tencent и ByteDance не были созданы государством. Они могут с одинаковой вероятностью пострадать от государственного вмешательства или выиграть от него. Их успех объясняется не столько государственным контролем, сколько игрой по правилам, сформулированным в Кремниевой долине.
Технологический сектор Китая начал стремительно расти с приходом венчурного капитала в американском стиле, который полностью перенес правовую инфраструктуру Кремниевой долины в китайский контекст, о чем писал Себастьян Маллаби в вышедшей в 2022 году книге The Power Law («Степенной закон»). Инвестиции часто структурировались американскими юристами, споры разрешались по законам штата Нью-Йорк, а компании росли за счет выпуска опционов на акции для первых сотрудников в стиле Кремниевой долины.
Конкуренция между Китаем и США в технологическом секторе — это конкуренция не разных моделей, а разных уровней интенсивности одной и той же модели. В Китае другая политическая система, но его технологическая отрасль, может быть, даже в большей степени ориентирована на рынок, чем в США. Хаотичный Шэньчжэнь может ощущаться как гипертрофированная Кремниевая долина. Безжалостная конкуренция между новыми компаниями, которую автор Кай-Фу Ли в книге 2018 года AI Superpowers («Сверхспособности искусственного интеллекта») назвал «гладиаторскими боями» насмерть, сделала «инволюцию» одной из основных тем в национальном диалоге Китая. Инволюцию можно описать не иначе как интенсивную форму гиперкапитализма, которая считалась бы слишком экстремальной даже на Западе, в колыбели капитализма.
Технологическое развитие в основном происходит в рамках аналогичных систем. Технологические изменения определяются венчурным капиталом, поэтапными раундами финансирования, быстрым масштабированием и экономикой по принципу «победитель получает все». Но многие из наиболее революционных идей в области технологий — интернет, электронная почта, биткойн — возникли отдельно от коммерческих компаний и монетизированных продуктов. Как раз здесь полезно поискать различные модели инноваций за пределами США и Китая.
Возьмем Южную Корею. Страна превратилась из одной из беднейших стран мира в конце Второй мировой войны в одну из самых богатых, в основном благодаря таким технологическим конгломератам, как Samsung, Hyundai и LG. Эти гигантские компании, известные как чеболи, часто обсуждаются в контексте того, как технологические компании способствуют национальному развитию. Но из виду часто упускается такой аспект их успеха, как их необычное долголетие на фоне непрекращающихся технологических изменений.
Студенты, изучающие управление бизнесом, узнают о дилемме инноватора — термине, созданном покойным Клейтоном Кристенсеном, преподававшим в Гарвардской школе бизнеса, для описания того, как новые волны инноваций систематически становятся полной неожиданностью для технологических гигантов предыдущей эпохи. В качестве примеров часто приводятся Kodak, BlackBerry и Nokia. Выдвигаемый тезис заключается в том, что существующие компании настолько сильно стремятся защитить лежащие в основе их бизнеса технологии, что рассматривают новый технологический прорыв не как возможность, а как угрозу.
Естественным следствием этого становится то, что технологический прогресс происходит не тогда, когда существующие игроки внедряют инновации, а в результате феномена, названного политэкономистом Йозефом Шумпетером созидательным разрушением, при котором новые первопроходцы-революционеры разрушают старые отрасли и профессии и создают новые, чтобы занять их место. Созидательное разрушение и дилемма инноватора редко ставятся под сомнение и часто принимаются как экономическая традиция; они просто отражают реальность.
Но корейские компании являются исключением. Samsung и Hyundai были основаны в начале XX века, так же как и американские General Motors и IBM. Но хотя эти американские компании давно прошли период своего расцвета, корейские конгломераты по-прежнему конкурентоспособны на мировом рынке и работают в новых передовых отраслях.
Samsung, выпустивший свои первые портативные устройства в 1970-е годы, долгое время отставал от скандинавских и японских компаний, но в 2007 году стал вторым по величине производителем, когда Стив Джобс анонсировал iPhone. Samsung по-прежнему процветает, в то время как Nokia, Ericsson, Motorola и BlackBerry утратили свои позиции. За пять лет он обогнал Apple и стал крупнейшим производителем смартфонов.
Доминирующая позиция Samsung еще шире, чем можно судить по его показателям продаж. Он также является крупнейшим поставщиком Apple. Эта корейская компания использует необычный способ ведения бизнеса со своими конкурентами, который помогает ей зарабатывать деньги не только тогда, когда она сама продает какой-либо продукт, но и на продажах ее главного конкурента.
Долголетие Samsung может показаться исключительной удачей, но дело в том, что он сохраняет позиции на нескольких рынках — от телевизоров до полупроводников и бытовой техники. Это показывает, что компании систематически удается идти на шаг впереди дилеммы инноватора, и она разделяет это качество с аналогичными корейскими компаниями.
Hyundai, основанный в 1947 году как строительная компания, в настоящее время конкурирует во многих отраслях, включая робототехнику и аккумуляторы, и является одним из крупнейших производителей электромобилей. Этот и другие чеболи давно переросли прямое государственное руководство, и корейское правительство не раз пыталось ограничить экономическое влияние этих конгломератов. Во многом благодаря этим усилиям вне контроля чеболей возникли такие корейские платформы интернет-эпохи, как Kakao, Naver и Coupang. И все же, несмотря на тридцатилетние усилия по смещению центра тяжести экономики со старых конгломератов, эти компании активно осваивают новые сектора и в настоящее время служат основным элементом стратегии страны в отношении ИИ и полупроводников.
Корея служит полезным контраргументом кардинальным изменениям, которыми славятся компании Кремниевой долины. Кардинальные изменения настолько тесно ассоциируются с технологическим прогрессом, что их негативные коннотации часто упускаются из виду. Созидательное разрушение может быть движущей силой отраслей, но его издержки часто ложатся на плечи работников и общества в виде потери рабочих мест и деиндустриализации.
Корейская модель тоже не лишена недостатков. Экспансивная роль, которую корейские конгломераты играют в национальных делах, является одной из центральных политических тем. Но они показывают, что эволюция может быть столь же действенной, как революция, и что крупные компании способны достигать стабильности и сохранять актуальность, приспосабливаясь к технологическим изменениям.
Сингапур также служит интересным примером альтернативных инноваций, в частности того, что они происходят не только в стартапах и даже не только в частном секторе. В течение одного поколения Сингапур, как выразился его основатель и первый премьер-министр Ли Куан Ю, стал «оазисом первого мира в регионе третьего мира». Но в отличие от Южной Кореи его рост стимулировался и контролировался правительством.
Сингапур считается технологически развитой страной, однако в нем меньше доминирующих на мировом рынке технологических платформ, чем в сопоставимых странах. При этом там больше активов под управлением частного и венчурного капитала, чем во всех других странах Юго-Восточной Азии с крупной экономикой вместе взятых. Во многом это лидерство является следствием долгосрочного планирования со стороны правительства, которое в 1990-е годы с нуля создало эту отрасль посредством Инвестиционного фонда технопредпринимательства.
Этот фонд инвестировал 1 миллиард долларов США в иностранные фонды венчурного капитала в качестве партнера с ограниченной ответственностью, чтобы привлечь их в Сингапур, что позволило правительству быстро накопить собственный опыт. Связанные с правительством Сингапура венчурные фонды впоследствии стали одними из первых инвесторов в Alibaba, Baidu и BYD.
Сингапур также признан образцовым примером использования государством новых технологий в целях повышения эффективности своей деятельности и услуг. В отличие от США и Китая, где обсуждение самых интересных технологических инноваций часто начинается и заканчивается обсуждением быстрорастущих стартапов, в случае Сингапура важно обратить внимание на то, что происходит в официальных кабинетах этого города-государства.
Цифровой потенциал правительства сосредоточен в агентстве под названием GovTech, которое привлекает лучших из лучших технических специалистов страны наподобие собственного Google. GovTech работает совсем не так, как традиционная правительственная организация: в нем царит культура технологического стартапа.
Сингапур создал GovTech для развития обширных технологических возможностей собственными силами в отличие от правительств большинства стран, которые передают эту деятельность подрядчикам. В агентстве работает более тысячи разработчиков. Среди заметных инициатив Singpass — цифровое удостоверение личности, которое граждане используют для получения доступа к тысячам услуг, от здравоохранения до жилья. Это одна из наиболее широко распространенных в мире систем цифровой идентификации.
Пример Сингапура ставит под сомнение предположение о том, что значимые инновации возникают только в условиях частного предпринимательства. При наличии надлежащих структуры и системы управления государственный сектор также может стать движущей силой технологических изменений.
Инновации не обязательно должны следовать одной модели. Некоторые наиболее значимые технологии последних 50 лет вообще не были созданы компаниями. Они появились как протоколы и открытые стандарты, но изменили мир в такой же степени, как и любой коммерческий продукт, что является убедительным доказательством того, что преобладающая структура — финансируемые венчурным капиталом компании, которые стремятся монетизировать новый продукт, — является одним из вариантов, а не необходимостью.
В этом направлении были сделаны небольшие шаги. Принадлежащая Google лаборатория искусственного интеллекта DeepMind рассматривала возможность превращения в общественно значимую компанию — корпоративную структуру без акционеров, которая иногда используется некоммерческими организациями. Соучредитель Twitter Джек Дорси утверждал, что его компания должна была быть построена как протокол — нечто больше похожее на электронную почту, чем на коммерческую социальную сеть. А OpenAI начинала как некоммерческая организация, прежде чем стать более традиционной компанией. Но нет значимых свидетельств того, что на одном из двух основных рынков появляется радикальная альтернатива, служащая контрастом для действующей модели технологического развития.
По мере роста сомнений в том, что можно позволить коммерческим мотивам определять траекторию развития новых мощных технологий наподобие ИИ, появляется все больше аргументов в пользу изучения альтернатив. Цель должна заключаться не в росте количества технологий из большего числа источников, а в принципиально иных подходах к тому, как общество разрабатывает и внедряет технологии. Только изучая альтернативные подходы, мы можем осознать, чего не хватает существующим и какие еще есть возможности. Если отвлечься от соперничества между США и Китаем, то открываются другие способы развития технологий. Пора обратить на них внимание.
МЕХРАН ГУЛ — автор книги The New Geography of Innovation («Новая география инноваций»), которую Financial Times выбрала одной из лучших книг 2025 года.
© 2026 International Monetary Fund. All rights reserved.
