Моральная философия Кейнса и его позитивное отношение к неопределенности могут сегодня послужить ориентирами в сфере экономики, финансов и биржевой торговли с применением ИИ.
РОБЕРТ СКИДЕЛЬСКИ был ведущим биографом Джона Мейнарда Кейнса и пожизненным пэром палаты лордов Соединенного Королевства.
Мнения, выраженные в статьях и других материалах, принадлежат авторам и не обязательно отражают политику МВФ.
Искусственный интеллект имеет склонность делать заявления четкие, уверенные и… зачастую неверные. Это не просто временный технический дефект, а отражение тех трудностей, которые все мы, включая разработчиков ИИ, испытываем при встрече с неопределенностью.
Джон Мейнард Кейнс, напротив, понимал, что будущее, по сути, непознаваемо и что «лучше быть не до конца уверенным в своей правоте, чем уверенно ошибаться». Эта мысль в корне изменила экономику XX века, но это лишь одна из его идей, которые тем более применимы к нынешней эпохе крайней неопределенности.
Чтобы оценить актуальность гениального наследия Кейнса в наши дни, вернемся к первоисточникам, проследим, как на его гибкие экономические модели влияли наблюдения и философия, а затем применим его выводы к проблемам 2026 года.
Экономические взгляды Кейнса опирались на две философские концепции: в этике — на разграничение между «добром как средством» и «добром как целью», а в эпистемологии — на существование неустранимой неопределенности. К первой мы еще вернемся. Что же касается второй, то именно благодаря изучению неопределенности Кейнс решил поставить на центральное место в экономике деньги.
Деньги, как показал Кейнс, — это отнюдь не только пассивный инструмент для бартера, но и психологическое прибежище, из-за которого может рухнуть вся экономическая система, если люди, стремясь застраховаться от рисков, начинают накапливать наличность. Такое явление в этом веке мы уже не раз наблюдали, и, возможно, дело к нему идет и сейчас.
Эту жажду наличности он считал моральным изъяном, неотделимым от того, что он называл «любовью к деньгам», — психологической болезни, которая лишает экономику жизненных соков. Далее мы обсудим, как это «вампирское» свойство денег приводит к конфликту между кредиторами и созидателями. По мнению Кейнса, этот конфликт во многом и определяет историю человечества.
Будучи свидетелем того, как «пулеметы и концентрационные лагеря» стали порождением массовой безработицы во время Великой депрессии, он пишет, что «при правильном анализе проблемы можно вылечить болезнь, сохранив при этом эффективность и свободу». И нам принципиально важно разобраться в успехах и неудачах системы, сформировавшейся после Второй мировой войны благодаря упорным усилиям Кейнса, — именно сегодня, когда она за все прошедшее с его смерти время переживает, пожалуй, самое турбулентное время.
«Правильный анализ» идей Кейнса мог бы подсказать нам, как совладать с текущими торговыми и внешними дисбалансами и финансовыми сбоями, не прибегая к грубым инструментам вроде глобальных тарифов. Его выводы дают ключ к решению этических вопросов, связанных с ИИ. Если взглянуть шире, Кейнс предлагает общие управленческие принципы, эффективные в ситуации, когда мир, кажется, идет вразнос.
Чтобы понять установку Кейнса на принятие неопределенности, начнем с его оригинальной теории вероятностей. До него неоклассические экономисты считали будущее предсказуемым. Кейнс был иного мнения. Он определял вероятность как обусловленную фактами степень веры в некое умозаключение. «Всегда можно придумать какую-нибудь формулу, более или менее удачно согласующуюся с ограниченным набором фактов из прошлого, — пишет он. — Но что это докажет?»
На самом деле, «неразумное» поведение, выражающееся в накоплении наличности, вполне рационально, если надежных оснований для просчета будущих сценариев нет. За четверть века Кейнс пришел к поразительному выводу о том, что деньги не просто «смазывают» механизм бартера, как полагали экономисты — его предшественники, но играют в экономической драме «свою самостоятельную роль».
Все началось с критики золотого стандарта. Проблема в том, отмечал Кейнс, что нехватка золота приводит к смещению в сторону дефляции, тогда как растущей экономике требуется все больше денежной «смазки». Недостаточное предложение золота приводило к экономическому краху, примером чего стала Долгая депрессия 1880-х и 1890-х годов.
Первоначально, чтобы освободить экономику от золотых цепей, Кейнс предложил количественную теорию денег. Она сулила восстановление «нейтральности» денег за счет регулируемой на научной основе эластичной валюты, отвечающей «нуждам торговли». Но вскоре он понял, что этот механизм работает недостаточно быстро.
Следующим новшеством, которое он разъяснял в «Трактате о деньгах» 1930 года, был учет последствий разных скоростей денежного обращения. Он разделил денежные потоки на два типа обращения: одно для того, что сегодня называют «реальной» экономикой, другое — «финансовое» обращение», что помогло объяснить, почему цены активов и безработица могут в краткосрочной перспективе расти одновременно. Однако накопления наличности эта концепция не объясняла.
Размышления над Великой депрессией породили теорию предпочтения ликвидности, которая стала венцом Кейнсовой теории денег. «По-прежнему возможно, — сказал он в 1932 году, — что кредиторы, чья уверенность после всего пережитого пошатнулась, продолжат устанавливать для новых предприятий процентные ставки, превышающие прибыль, на которую могут рассчитывать заемщики».
Обвал инвестиций — это в то же время «бегство в ликвидность». Такое бегство придает деньгам добавленную стоимость, «наценку за ликвидность», которая приводит к тому, что процентные ставки не падают, как должны были бы по ортодоксальной теории, а, наоборот, растут. Как действует предпочтение ликвидности, мы все видели. Именно оно объясняет мировой финансовый кризис 2008 года, ажиотажный спрос на наличность в начале пандемии COVID-19, резкие колебания биржевых котировок, именуемые «молниеносными обвалами», и другие недавние конвульсии на рынках.
Все эти явления связаны с неустранимой неопределенностью будущих событий. «Хочу пояснить, что под “неопределенностью” наших знаний я подразумеваю не просто разницу между чем-то определенно известным и чем-то лишь вероятным. В этом смысле исход игры в рулетку, например, неопределенным не является… Я использую это слово в том смысле, что вероятность европейской войны — вещь неопределенная, и так же определенно неизвестно, какой через двадцать лет будет цена на медь или процентная ставка или не устареет ли новое изобретение… Нет никаких научных оснований, чтобы по этим вопросам можно было математически вычислить какую-либо вероятность».
На таких «непрогнозируемых» рынках в условиях ограниченной информации инвесторы полагаются на общепринятые суждения о будущих ценах. Когда эти суждения дают сбой — а так время от времени неизбежно происходит, поскольку основа у них шаткая, — все избегают принятия каких-либо обязательств, а на первые роли в экономическом сюжете выходят деньги.Стал бы Кейнс ставить деньги во главу угла, если бы не видел в них нечто в корне аморальное? Скорее всего, нет. В его взглядах на деньги прослеживается четкий моральный и психологический подтекст, согласно которому любовь к деньгам — совсем не рациональный ответ на неопределенность, а свидетельство жадности, стремления к власти и поклонения золоту.
В Кейнсовой денежной драме любовь к деньгам — это двуликий Янус. Она вливает кровь в статичную доиндустриальную экономику, но в то же время чрезмерная любовь к деньгам высасывает кровь из экономики современной. Для Кейнса выразителем этого вампирского свойства денег стал миф о фригийском царе Мидасе, чья неуемная страсть к золоту привела к тому, что (по крайней мере, в некоторых версиях легенды) он умер от голода. Это уже не рациональное предпочтение ликвидности, а психологический недуг.
Кейнс признавал, что раньше накапливать деньги людей во многом побуждали «разного рода риски и опасности». Однако его удивляла устойчивость этой привычки в современном мире, когда условия жизни стали гораздо более предсказуемыми. Стремление откладывать деньги он рассматривал не как добродетель, а как тормоз для предпринимательства. «Не бережливость, но предприимчивость строит города и осушает болота», — говорил он.
Кейнс рассматривал борьбу за власть между кредиторами и заемщиками как экономическую сюжетную линию истории. Целью его реформ было, таким образом, ограничить власть кредиторов над экономической жизнью. В этих планах отразился его взгляд на любовь к деньгам: с одной стороны, это болезнь души, а с другой — felix culpa («счастливая вина»), поскольку она стимулирует экономический рост, который освободит человечество от тяжелого труда. Чтобы приблизить эту свободу, правительственные программы должны поставить «необузданное стремление к богатству» на службу продуктивным инвестициям.
Какие стороны наследия этого выдающегося мыслителя требуют нашего внимания сегодня? Выделю три.
Во-первых, возврат к вопросу о цели экономического роста. Сколько еще роста и какого именно необходимо, чтобы обеспечить материальные условия хорошей жизни? Какая экономическая система лучше всего подходит для создания требуемых условий?
Исходная цель экономической деятельности утилитарна — заработать на жизнь. Но, помимо этого, говорит Кейнс, экономическая деятельность — способ добиться хорошей жизни, а на то, что выходит за рамки этой задачи, распространять ее не стоит. Эта философия поможет нам верно выстроить обсуждение глубоких этических вопросов о будущем человека в эпоху ИИ.
Она также может дать нам инструменты для устранения ситуации, когда беспримерная концентрации богатства сосуществует с повсеместной стагнацией и неполной занятостью. В этих условиях особенно актуально звучат аргументы Кейнса в поддержку государственных инвестиций. Одного «бдительного наблюдения» уже достаточно, чтобы отправить на свалку истории такие модные нынче глупости, как гипотеза эффективных рынков.
Во-вторых, новый импульс вернуть деньги в обращение — разблокировать накопленное богатство. Стоит вспомнить, что изначально, когда Кейнс критиковал золотой стандарт, он указывал и на нехватку этого металла, и на склонность стран с профицитом, таких как США (царя Мидаса кейнсовской эпохи), накапливать его. Цель его последовательных проектов по проведению мировой денежной реформы, включая создание Международного клирингового союза, заключалась в том, чтобы заставить США высвободить свои золотые запасы и восстановить сбалансированную торговлю.
Отказ США от этого подхода привел к созданию в 1944 году доллароцентричной Бреттон-Вудской системы, в рамках которой только доллар мог обмениваться на золото. Но в дальнейшем США постигла судьба Мидаса, поскольку доллар, главная мировая резервная валюта, становился все более переоцененным по сравнению с валютой основных конкурентов (в последнее время — Китая).
Снижение курса доллара было, таким образом, необходимо, чтобы восстановить производственный и экспортный потенциал США. Тарифы президента Дональда Трампа можно рассматривать как грубую попытку добиться необходимой корректировки валютных курсов, хотя и ценой колоссальной дезорганизации торговли и финансовой системы.
Кейнс предложил бы сбалансировать торговлю менее деструктивным путем. Главным шагом стала бы замена доллара в резервной функции на новую международную резервную валюту, которую Кейнс назвал «банкором». Того же результата можно было бы достичь, последовательно увеличивая специальные права заимствования членов МВФ.
Бывший глава центрального банка Китая Чжоу Сяочуань в 2009 году возродил кейнсовскую идею банкора как способ обеспечить ликвидность, необходимую для расширения международной торговли. Но то движение за валютную реформу было заблокировано США.
В-третьих, бесстрашие во времена опасности. Этот аспект кейнсовского наследия призывает нас в ответ на современные угрозы смело искать лекарства от болезней капитализма, которые помогли бы сберечь «эффективность и свободу».
Сегодня перед нами стоят примерно те же вопросы, что и столетие назад: говорит ли нарастающее разделение мира на враждебные блоки об откате к эпохе варварства? Может ли демократия обуздать финансовую олигархию? Можно ли с ее помощью преодолеть расовые и культурные конфликты и направить инвестиции на борьбу с внутристрановым неравенством и глобальным потеплением? Или же отступление демократии, сопровождаемое внутренним и международным насилием, неизбежно?
В 1939 году Кейнс рассматривал войну как грандиозный эксперимент, способный подтвердить его взгляды. Он оказался прав. Полную занятость обеспечила не «Общая теория занятости, процента и денег», а Вторая мировая. Но как бы ни было заманчиво задействовать избыток мощностей за счет военных расходов, идеи Кейнса надо рассматривать вне зависимости от каких-либо возможных целей их использования.
Крах веры в возможность хорошего будущего усугубил мировые недуги — экономические, геополитические и духовные. Сегодня перед нами стоит тот же безжалостный вопрос, который Кейнс поставил в 1936 году: обязательно ли нужен апокалипсис, чтобы выбить политиков из привычной интеллектуальной колеи, или, может быть, за счет более грамотного анализа наших проблем можно восстановить пошатнувшееся здоровье нашей цивилизации в условиях мира и свободы?
Примечание редактора. Автор скончался 15 апреля в возрасте 86 лет до завершения редактирования статьи. Итоговые правки в настоящую статью, написанную по материалам готовящейся к публикации книги Р. Скидельски “Keynes for Our Times” («Кейнс для нашего времени»), были согласованы с его ассистентом, Аттилой Мештерхази, который работал с ним над книгой.
© 2026 International Monetary Fund. All rights reserved.
