КРИСТОФЕР КЛЕЙТОН, МАТТЕО МАДЖОРИ, ДЖЕССИ ШРЕГЕР
Июнь 2026 года
ИЗОБРАЖЕНИЕ: Mike McQuade
История знает бесчисленные примеры того, как могущественные нации использовали средства экономического воздействия, чтобы подчинять других своей воле. Благодаря своему финансовому господству банковская династия Медичи определяла политику эпохи Возрождения, а Британия опиралась на свою преобладающую роль во внешней торговле, чтобы объединить свою империю и распространить свое влияние на все уголки мира. Сегодня США блокируют доступ к финансовым рынкам или призывают своих союзников вводить экспортный контроль над ключевыми технологиями, а Китай угрожает ограничениями на поставки редкоземельных элементов, стремясь расширить свое влияние. Все это — примеры геоэкономики, или использования финансовых и торговых отношений для достижения геополитических и экономических целей.
Соперничество великих держав в последнее время обострилось, и тарифы, санкции и экспортный контроль используются все чаще. В этих условиях разработчикам экономической политики как никогда важно разбираться в геоэкономике, чтобы ориентироваться во все более нестабильном мире. Использование геоэкономических рычагов может способствовать сотрудничеству и процветанию, а может вести к фрагментации и распаду связей. Важно понимать как потенциал, так и недостатки этих инструментов.
Наиболее видным исходным исследованием геоэкономики была работа экономиста Альберта Хиршмана «Национальная мощь и структура внешней торговли», опубликованная в 1945 году. В ней он анализирует, как нацистская Германия выстраивала структуру своей экономики для усиления влияния на соседние страны в межвоенный период. Хиршман отвергает наивное представление о том, что поскольку торговля по своей природе добровольна и взаимовыгодна, она геополитически безобидна. По его мнению, выгоды вполне могут быть взаимными, но не симметричными, а влияние проистекает как раз из асимметрии.
Со времен Хиршмана изучение динамики глобального влияния по большей части перешло от экономистов к политологам и историкам, которые и возглавили развитие этого направления исследований. Хотя почти каждый студент-экономист сталкивается с индексом Херфиндаля-Хиршмана, немногие знают, что создавался он для измерения экономической мощи государств, а не компаний. В условиях послевоенного мирового порядка, возможно, возобладало мнение, что такие проблемы утратили актуальность.
Сегодня, на фоне усиливающегося соперничества великих держав, пренебрегать геоэкономикой больше нельзя, а в распоряжении экономистов появились новые инструменты, включая сетевой анализ, современную макроэкономическую теорию, теорию торговли и теорию игр. Наша собственная программа исследований направлена на создание основы экономического моделирования для геоэкономики. Цель заключается не только в том, чтобы придать теоретическую ясность источникам и каналам влияния, но и в том, чтобы применять модели к данным и подвергать строгому анализу гипотетические сценарии политики.
Как страны наращивают геоэкономическое влияние? Предположим, что страна A поставляет промежуточные товары стране B. Она может пригрозить прекращением поставок этих товаров, если страна B не выполнит ее требование. Если промежуточные товары достаточно важны, а получить их из других источников настолько трудно, что стране B выгоднее согласиться с требованиями страны A, чем иметь дело с последствиями осуществления этой угрозы, то страна B пойдет на уступки.
Даже угроза прекращения поставок лишь одного вида ресурсов может возыметь эффект, однако она тем действеннее, чем больше экономических отношений контролирует применяющая такие меры страна. Страна, контролирующая множество взаимосвязанных ресурсов, таких как промежуточные товары и иностранный капитал, имеет большее влияние, поскольку она способна нанести экономике страны-объекта более ощутимый ущерб. Именно поэтому такие страны, как США и Китай, часто называют гегемонами. Гегемон использует такие комплексные угрозы, чтобы оказывать давление на компании и правительства в своей орбите и требовать от них принятия действий, сопряженных с издержками. Среди подобных действий могут быть денежные трансферты, изменение наценок и надбавки по кредитам, а также меры экономической политики, включая торговые ограничения (такие как тарифы и квоты), и политические уступки.
Рассмотрим подход Китая к его инициативе «Пояс и путь». Пекин предлагает развивающимся странам пакетные сделки, сочетающие кредиты, инфраструктурные проекты и доступ к промышленным товарам. Если страна-заемщик не выполнит свои обязательства по кредиту, она рискует лишиться всех этих договоренностей одновременно. Такой «пакетный» подход усиливает геоэкономическое влияние Китая. В обмен Пекин может потребовать политических уступок, например более тесного согласования позиций по ключевым геополитическим вопросам.
Влияние гегемонов усиливается и благодаря способности воздействовать на страны за пределами своей сети, смещая мировое равновесие для консолидации еще большего влияния. Например, когда США начали оказывать давление на европейские правительства и компании, требуя отказаться от использования технологии 5G компании Huawei, воздействие этого давления было усилено так называемым «сетевым эффектом». Поскольку ценность телекоммуникационной сети напрямую зависит от широты ее внедрения, в результате отказа некоторых стран от отношений с Huawei эта технология стала менее привлекательной для других стран, включая и те, на которые США не могли оказать прямого давления.
Ресурсы считаются узкими местами, или критическими факторами зависимости, если гегемон контролирует их преобладающую долю на рынке целевой экономики, а найти альтернативные источники этих ресурсов сложно. Например, США и их союзники контролируют подавляющую долю мирового рынка финансовых услуг — во многих странах 80–90 процентов и более. Платежные системы, инфраструктура расчетов и кредитование в долларах — это базовые ресурсы функционирующей экономики. Отсутствие реальных альтернатив американской финансовой инфраструктуре дает США значительное геоэкономическое влияние. Недавно США наглядно это продемонстрировали, введя масштабные финансовые санкции против Ирана и России, оказав на банк HSBC давление с требованием раскрыть информацию об операциях, связанных с Huawei, и лишив российские банки доступа к системе обмена сообщениями SWIFT для проведения международных финансовых операций.
Однако здесь есть важный нюанс. Связь между контролем над сектором и геоэкономическим влиянием нелинейна; напротив, по мере приближения гегемона к полному контролю его влияние возрастает непропорционально. Разница между контролем над 95 процентами и 85 процентами ресурса непропорционально велика. При контроле над 95 процентами у страны-объекта практически нет жизнеспособных альтернатив, и она вынуждена соглашаться на любые условия, диктуемые гегемоном. При контроле над 85 процентами существует достаточно альтернатив, дающих стране-объекту реальный выбор, в результате чего влияние гегемона быстро ослабевает.
Разработчики экономической политики в США часто успокаивают себя тем, что доллар сохраняет доминирующее положение, а китайские альтернативы западной финансовой системе остаются на периферии. По стандартным показателям на долю Китая приходится лишь небольшая часть мировых финансовых услуг. Доводы сводятся к тому, что даже если бы Китай обеспечивал 10 процентов базовых финансовых услуг в мире, это было бы несопоставимо с доминирующим положением США.
Подобная аргументация верна в контексте долей рынка, однако ошибочна в отношении влияния. Существует разница между макроэкономической и геоэкономической значимостью. Для экономики среднего размера достаточно присутствия альтернативного поставщика даже с 10-процентной долей рынка, чтобы противостоять значительной части давления, которое может оказать доминирующая держава. Рост доли китайской альтернативы с 1 до 10 процентов лишил бы США непропорционально большой части их влияния, тогда как дальнейшее укрепление позиций Китая на рынке будет сопровождаться уже меньшим ослаблением роли США.
Эту динамику иллюстрирует подготовка России к западным санкциям. После вторжения в Крым в 2014 году Россия начала сокращать свою зависимость от коалиции, возглавляемой США, за счет дальнейшего развития собственной платежной системы и подключения к системам, базирующимся в Китае. В результате финансовое влияние возглавляемой США коалиции на Россию значительно ослабло. Этой подготовкой отчасти объясняется относительно ограниченный эффект масштабных финансовых санкций, введенных после 2022 года: Россия уже обеспечила себе достаточные альтернативные возможности, чтобы ослабить действенность этого оружия.
Китай и Индия следуют примеру России, создавая альтернативные платежные и расчетные системы. Очевидно, что эти системы вряд ли смогут заменить архитектуру, выстроенную вокруг доллара. Однако вопрос не в том, может ли альтернативная система соперничать с долларом во всех сферах его использования, а в том, достаточно ли она жизнеспособна, чтобы ощутимо ослабить влияние США в предельных случаях. Эта тенденция характерна не только для стран с формирующимся рынком. Страны еврозоны продвигают цифровую валюту в надежде укрепить денежный суверенитет и снизить зависимость от финансовой инфраструктуры США.
Наша работа показывает, что выгоды от торговли и экономическая безопасность находятся в определенном противоречии. Те же механизмы, которые лежат в основе классического представления о выгодах от торговли, — эффект масштаба и специализация — порождают и экономическую зависимость. Внутренние альтернативы, развитию которых страны не уделяли достаточно внимания, не могут служить полноценной заменой доминирующим на мировом рынке ресурсам, будь то китайское промышленное производство или американские финансовые услуги и технологии. Такое отсутствие альтернатив создает возможность для давления. По мере того как мировая экономика все больше опирается на товары и услуги, для которых характерны стратегическая взаимодополняемость и эффект масштаба, значение этих механизмов, вероятно, будет расти. Это касается платежных систем, но также информационных технологий и искусственного интеллекта.
По мере того как на первый план в международных отношениях выходит геоэкономическое влияние, гегемоны стремятся к гиперглобализации системы, чтобы усилить зависимость других стран от подконтрольных им ресурсов, тогда как страны с высокой степенью зависимости от гегемонов начинают проводить политику противодействия принуждению, чтобы уменьшить свою уязвимость перед давлением. В качестве примера можно привести альтернативную финансовую архитектуру Китая или представленную Европейской комиссией Стратегию экономической безопасности Европейского союза, прямо направленную на противодействие превращению экономической зависимости в средство принуждения.
Эти меры могут представляться оптимальными, если рассматривать их по отдельности, и, как показывает нелинейность секторов, являющихся узкими местами, вероятно, принесут странам успех при условии их надлежащей реализации. Однако в совокупности они могут породить тревожную коллективную динамику. Когда одна страна снижает свою зависимость от глобальной системы, эта система сама становится менее привлекательной для других, поскольку ее ценность часто зависит от количества и размера ее участников. Это склоняет чашу весов в пользу отделения от системы и для других стран, что приводит к дальнейшему выходу участников. Результатом становится чрезмерная фрагментация — мир, в котором выгоды от торговой и финансовой интеграции сокращаются до такой степени, что в проигрыше оказываются все, не исключая гегемона.
Эта динамика приводит к несколько неожиданному выводу: государства-гегемоны могут повысить собственное благосостояние, добровольно приняв заслуживающие доверия ограничения на применение мер принуждения. Гегемон, который берет на себя обязательство ограничить свои требования (например, соглашаясь соблюдать правила международных организаций), способен тем самым убедить другие страны отказаться от дорогостоящей политики противодействия принуждению. Гегемон отчасти лишается гибкости в применении принуждения, но это позволяет ему сохранить размер и привлекательность своей экономической сети, которая является источником его влияния.
С этой точки зрения послевоенный либеральный порядок, представленный такими институтами, как МВФ, Всемирный банк и Всемирная торговая организация, можно понимать не как противоположность влиянию гегемонов, а как одно из его наиболее совершенных проявлений. Эти институты служат механизмами подтверждения приверженности системе: принимая внушающие доверие обязательства не злоупотреблять своим доминирующим положением, США и другие гегемоны удерживают другие страны в той же экономической системе. По мере того как эти основанные на правилах ограничения ослабевают, если складывается представление, что гегемоны готовы непредсказуемо применять геоэкономическое влияние или игнорировать институциональные обязательства, другие страны реагируют рациональным образом, формируя собственную политику экономической безопасности, и ускоряют распад сетей гегемонов.
Теоретическая ясность является необходимой основой, но она должна приводить к проверяемым выводам и эмпирическим рекомендациям по разработке политики. На фоне геоэкономической неопределенности рекомендации разработчиков политики во всем мире должны опираться на факты и данные, интерпретируемые с помощью моделей. Существует как минимум два перспективных способа применить существующую теорию к данным. Первый предполагает использование достижений в области моделирования торговли и данные о двусторонней торговле для оценки потенциального ущерба экономике страны-объекта от потери доступа к ресурсам, контролируемым гегемоном, с измерением количественной значимости угроз. Большинство угроз не представляют серьезной опасности, а большинство отраслей не являются стратегическими — либо потому, что гегемон не контролирует их в достаточной степени, либо потому, что страна-объект может легко найти подходящую замену. Эта же логика применима не только к торговле товарами, но и к потокам капитала.
Очевидная проблема измерения заключается в том, что самые серьезные геоэкономические угрозы не будут приведены в исполнение, если страны-объекты выполнят требования гегемона. Последние достижения в области искусственного интеллекта указывают на возможное решение. Для анализа текстов аналитических отчетов и отчетов о финансовых результатах транснациональных корпораций, доминирующих в мировой торговле и финансах, можно использовать большие языковые модели (БЯМ). Такой подход отчасти решает проблему измерения, поскольку обсуждения с участием аналитиков и руководителей компаний включают геоэкономические действия, о которых было заявлено в виде угрозы, но которые еще не стали реальностью. Он также позволяет оценивать угрозы с высокой степенью детализации. Требования гегемона могут предписывать самые разные условия, которые трудно определить заранее: не покупайте это, не продавайте то, сделайте мне определенные политические уступки.
В своей работе мы показываем, что БЯМ способны выделять сигналы о геоэкономическом давлении вплоть до конкретной компании, инструмента и реакции. Это можно делать практически в режиме реального времени, что повышает ценность такого подхода для разработчиков экономической политики. В частности, в этой статье мы применили БЯМ к отчетам о финансовых результатах и аналитическим отчетам, чтобы выяснить, как компании реагируют на тарифы, санкции и экспортный контроль. Полученные результаты оказались поразительными: геоэкономическое давление действительно является мощной силой, заметно влияющей на решения компаний в отношении ценообразования, инвестиций и цепочек поставок. Китайские компании отреагировали на введенный США экспортный контроль в отношении полупроводников, увеличив объем отечественных научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок. Западные компании в основном сообщили о выполнении требований США сократить продажи определенных технологий Китаю. Американские компании сообщают о преимущественно негативном воздействии на них тарифов США и о намерении повысить отпускные цены на фоне роста цен на ресурсы.
В краткосрочной перспективе мир вряд ли вернется к эпохе глобализации, предшествовавшей обострению соперничества между США и Китаем. Текущий момент определяется геоэкономической конкуренцией, и под ее знаком почти наверняка пройдут и предстоящие годы. Однако экономический анализ предлагает и обнадеживающий вывод. Посредством стратегических и целенаправленных мер политики можно избежать полной фрагментации.
В странах, проводящих политику противодействия принуждению, адресная диверсификация в ключевых секторах, контролируемых гегемонами, может резко снизить уязвимость страны без необходимости полного выхода из системы. Задача политики состоит в том, чтобы выявить подлинные узкие места — секторы, в которых зависимость максимальна, а альтернативы минимальны, и сосредоточить усилия по диверсификации именно там, сохраняя при этом более широкие преимущества интеграции.
Для гегемонов же сохранение доминирующей роли в условиях, когда геоэкономическое давление вызывает опасения во всем мире, будет сопряжено с обязательством применять свое влияние сдержанно, чтобы побудить менее крупные страны оставаться в системе, которая выгодна всем. Наиболее эффективная стратегия гегемона — убедительным образом соблюдать обязательства действовать в соответствии с правилами и сохранять привлекательность глобальной системы для участников, допуская использование инструментов принуждения лишь в ограниченных и ясно обозначенных целях. Такой подход укрепляет доверие к приверженности гегемона глобальному сотрудничеству и сводит к минимуму защитные действия, которые в итоге ослабляют влияние гегемона.
Международные отношения ближайших десятилетий будут определяться геоэкономической конкуренцией. Страны, усвоившие нелинейный характер влияния, ценность адресной диверсификации и принцип самоограничения, преодолеют этот период успешнее тех, кто этого не понимает. Для того чтобы страны обрели экономическую безопасность, не требуется полная фрагментация мирового сообщества, а гегемонам не обязательно полностью отказываться от рычагов воздействия, чтобы сохранить свое влияние. Достичь такого баланса непросто, однако эти усилия оправданы, поскольку альтернатива — это раздробленная мировая экономика, в которой все становятся только беднее и уязвимее.
КРИСТОФЕР КЛЕЙТОН — адъюнкт-профессор кафедры финансов Йельской школы менеджмента и участник Проекта глобального распределения капитала.
МАТТЕО МАДЖОРИ — профессор Кафедры финансов им. семьи Могадам Стэнфордской высшей школы бизнеса и содиректор Проекта глобального распределения капитала.
ДЖЕССИ ШРЕГЕР — доцент Колумбийской школы бизнеса и содиректор Проекта глобального распределения капитала.
© 2026 International Monetary Fund. All rights reserved.
