Хронические противоречия между рациональной экономикой и логикой успешной политики обескураживают экономистов, которые решаются приблизиться к политическому миру. Что гораздо важнее, они часто преграждают путь к более качественной политике. Эта пропасть широка и полностью ее не устранить. Но с помощью значительных усилий и толики доброй воли ее можно попытаться уменьшить.
Начну с развенчания одного мифа. Многие считают, что экономисты оказывают огромное влияние на государственную политику — возможно, вследствие того, что заявления экономистов часто используются для подкрепления или критики тех или иных мер политики, того, что Совет экономических консультантов работает непосредственно при Белом доме, или же того, что в большинстве влиятельных центральных банков доминирует экономическое мышление. В действительности же экономисты такого влияния не имеют.
В книге, опубликованной семь лет назад, я писал, что экономическую политику часто можно описать принципом фонарного столба: политики используют экономику так же, как пьяный использует фонарный столб, — для опоры, а не для освещения. Экономисты и политический истеблишмент, под которым я понимаю не только политиков, но и их окружение из советников и «мастеров упаковки сообщений», родом из разных цивилизаций. Они говорят на разных языках. Они по-разному определяют успех. У них радикально разные временные горизонты. Они даже используют разную логику.
Когда-то я думал, что «политическая логика» — это оксюморон. Многие экономисты так считают до сих пор. Но я понял, что в политике есть логика, которую я проиллюстрирую тривиально простым арифметическим примером.
Представьте себе налоговую льготу, которая принесла бы по 1 миллиону долларов выигрыша каждому в группе из 10 человек, но обошлась бы в 1 доллар с человека 20 миллионам человек. Экономическая логика однозначно считает это плохой политикой. Для принятия такой меры была бы необходима какая-то убедительная неэкономическая причина.
Но политическая логика иная. 20 миллионов человек, которые потеряют по 1 доллару, едва это заметят. Десять выигравших по миллиону долларов, напротив, не только заметят эту внезапную щедрость, но и будут благодарны политикам, которые ее даровали. Для политиков выгоды в виде поддержки, взносов на избирательные кампании и тому подобного многократно превзойдут любые политические потери. Лишь политик с самыми высокими принципами стал бы сопротивляться такому компромиссу.
Это показывает, почему так много решений в области политики кажутся экономистам столь неправильными — не только в налоговой политике, но и в торговой политике, регулировании, антимонопольной политике и во многих других областях. Кстати, если бы политический истеблишмент лучше понимал экономику, это мало бы что изменило. Экономическая и политическая логика часто указывают в противоположных направлениях, и политический истеблишмент последует последней.
Можно ли хотя бы сузить разрыв между этими двумя мирами? Можно ли добиться того, чтобы политический истеблишмент придавал несколько больший вес экономическим аргументам? Можно ли добиться того, чтобы экономисты немного лучше понимали политический мир? Думаю — или надеюсь, — что можно. Я не наивен в этом отношении. Я понимаю, что больше всего свой подход придется изменить экономистам. Поэтому я предложу одно изменение для политического истеблишмента и два — для экономистов.
Политики часто ориентируются на период не дальше ближайших выборов, но ситуация обстоит гораздо хуже. Специалисты, которые дают им рекомендации, часто ориентируются на период не дальше следующего опроса общественного мнения или даже следующего поста в соцсети. Их временной горизонт простирается лишь до вечерних выпусков новостей текущего дня — или еще ближе.
Но, возможно, задача убедить политиков мыслить более долгосрочно не безнадежна. В конце концов, политики адаптивны. Если удастся их убедить, что нынешние политические привычки контрпродуктивны, они могут изменить свое поведение — не из-за внезапного всплеска идеализма, а потому, что хотят выигрывать на выборах.
Есть одно благоприятное обстоятельство: четырехлетний срок полномочий президента США достаточно продолжителен, чтобы основные эффекты большинства мер экономической политики успели проявиться. Поэтому здравые меры экономической политики, принятые, например, в первый или второй год пребывания президента на посту, с большой вероятностью, принесут существенные выгоды до следующих президентских выборов. В пределах этого окна хорошая экономика также может быть хорошей политикой.
Разумеется, это счастливое совпадение во времени уменьшается по мере прохождения президентского срока. Но здесь на помощь приходит сумасшедший избирательный календарь США. К восемнадцатому месяцу нового президентского срока внимание переключается на промежуточные выборы в Конгресс. После этого неудачи на промежуточных выборах обычно затрудняют для партии президента проведение крупных инициатив через Конгресс. Вместо этого политические умы отворачиваются от вопросов экономической политики и обращаются к следующим президентским выборам. Сложите все это вместе — и вы увидите, что «политическая» фаза нового президентского срока редко длится больше 12–18 месяцев. Однако в течение этого короткого периода можно считать, что экономические и политические временные горизонты достаточно хорошо стыкуются.
А как насчет меньшинства экономистов, которые хотят участвовать в выработке политики? У меня здесь есть два предложения. Оба резко идут против течения. Это не то, чему мы учим в аспирантуре.
Первое снова относится к временным горизонтам. Политические временные горизонты слишком коротки для здравой экономической политики. Но верно и то, что временные горизонты экономистов часто слишком длинны для политики.
Экономисты обычно сосредоточивают внимание на влиянии изменений в политике на «равновесные» или «стационарные» состояния экономики. Что произойдет в конечном счете после того, как домашние хозяйства и компании скорректируют свое поведение с учетом изменения налогового кодекса или торгового соглашения? Эти вопросы важны и значимы для выработки политики, но в политическом мире они почти не имеют отношения к делу, потому что люди не живут в равновесных состояниях. Мы проводим большую часть жизни в том или ином переходном процессе. Экономисты часто отмахиваются от «издержек переходного периода» как от мимолетных деталей малой важности. Им не следует этого делать.
Хороший пример — торговые соглашения. За некоторыми исключениями в теории торговли сравнивается одно равновесие стационарного состояния в условиях полной занятости с другим. Давид Рикардо более 200 лет назад научил нас, что равновесие при свободной торговле лучше для общества в целом (хотя и не обязательно лучше для каждого человека в обществе), чем равновесие с мерами торгового протекционизма. Он был прав, и именно поэтому почти все экономисты в глубине души являются сторонниками свободной торговли.
Но адаптация к более благоприятному равновесию в условиях свободной торговли может быть длительной и болезненной и сопровождаться потерей рабочих мест, снижением доходов некоторых групп населения, резким упадком местных сообществ и другими последствиями. Экономисты все это знают, но не уделяют этому достаточно внимания. Политики, напротив, живут в реальном мире постоянно присутствующих издержек перехода. Они могут оставаться на своем посту недостаточно долго, чтобы воспользоваться выгодами экономического равновесия.
Следует ли в таком случае экономистам смириться с протекционизмом и связанным с ним застоем? Отнюдь нет. Я использую пример торговли, чтобы обосновать общий тезис: экономистам следует уделять значительно больше времени и усилий анализу потенциально болезненных издержек переходного периода и способов их смягчения и больше думать о том, что будет происходить в период до того, как будут достигнуты превозносимые результаты стационарного состояния.
Мое второе предложение заключается в том, что экономисты должны уделять больше внимания справедливости, а не ориентироваться почти исключительно на эффективность. В политике воспринимаемая справедливость почти всегда оказывается важнее, чем эффективность. Политический истеблишмент это понимает, и это — одна из причин, почему экономическая политика часто является столь явно неэффективной.
С такими советами я рискую лишиться лицензии экономиста. В конце концов, у нас есть веская причина делать культ из эффективности: более высокая эффективность увеличивает размер экономического пирога; это вариант максимально приближенный к беспроигрышному. Поэтому я рекомендую не отказываться от эффективности как ориентира, а лишь умерить наше поклонение эффективности за счет большего уважения к политической осуществимости, которая часто зависит от восприятия мер как справедливых.
Вспомним о неизменно продолжающихся дебатах касательно налогового кодекса в законодательных органах по всему миру. Прекрасная теория оптимального налогообложения экономистов построена вокруг максимальной эффективности. Но эта теория не играет никакой роли в законодательных дебатах. Обсуждения справедливости, напротив, в этих дебатах доминируют. В результате мы получаем тот налоговый хаос, который у нас есть.
Итак, вот мой совет экономистам, которые имеют интерес к реальному — в отличие от теоретического — формированию политики. Не забывайте об эффективности. Она важна. Мы в этом правы. Но, возможно, нам придется довольствоваться тем, что мы будем работать над мелкими улучшениями ниже уровня политических заголовков, чтобы уменьшить неэффективность конкретных деталей сложного пакета мер политики. Назовите это теорией третьего или четвертого по оптимальности варианта. Возможно, нам придется этим удовлетвориться.
Эта статья основана на прочитанной ранее лекции для Американской академии политических и социальных наук.
© 2026 International Monetary Fund. All rights reserved.
